ЖЖ (zhzh) wrote in litpeterburg,
ЖЖ
zhzh
litpeterburg

Георгий Чернобровкин, ГОРОД

* * *

И города уже такого нет,
и нет страны - прошла, как Атлантида.
Такая, видно, выпала планида
моей стране: своих не помнить лет
и всё забыть. И площадей разбег,
и лёгкий шаг по вытертым аллеям,
где истуканов на зиму, жалея,
вколачивали в ящики. Ковчег
отплыл без нас. Мы на семи ветрах
качаемся - отринутые тени
без голоса и без благословлений -
забытые при сборах впопыхах.

Хранители музейной тишины,
встающие на цыпочки подростки,
нам высоки котурны и подмостки,
оставшиеся от родной страны.
Нас волны бьют, а мы "ужо тебе!"
пытаемся прошевелить губами.
И царь летит, и ангелы над нами
незримые играют на трубе.
И всадники (четыре!) от моста
торопятся на ангельские трубы.
И Ленинград обветренные губы
прикладывает к золоту креста.



* * *

Что в этом городе срасталось -
осталось у вокзальных врат.
Тянулся поезд, как усталость
путей, и был похож на ад:
там - пили, там - чего-то ели,
там - били рыжее мурло,
там - просто в темноте сидели,
смотря в немытое окно.

Плыл шум и чад над головами,
тянулся сквозь висок свисток,
вагоны шлёпали нулями,
по стыкам, как по нервам строк.
Всё двигалось к своей развязке:
ложились спать, плелись во тьму,
курили в тамбуре и вязко
вплывали снова в кутерьму.

Рыдал покинутый младенец,
и тусклый свет над головой
мешал, как острый заусенец,
почти отгрызенный тобой.
И свет звезды за облаками
невидим был ни для кого.
И задыхался мальчик мамин,
и сам не ведал отчего.


* * *

Продут насквозь и вытерт, как пятак.
За так отдам, за чёртову понюшку
и улицу, и площадь, и кушак
моста через разбухшую речушку.
Ночное небо встанет в полный рост,
толкнёт рукой щекастые балконы -
отдам свой город, ливнями насквозь
прошитый, словно боговы ладони.

О, как в нём спят и люди, и дома,
труба сурьмит одежду на верёвках
забытую, и улицы тесьма
тесна, когда, шагающий по бровке,
такой разбитой, выщербленной так,
что вспоминаешь присного Мамая,
бессмысленно всё повторяешь в такт:
и здесь летела Делия босая...


* * *

К тополям бы прислушаться, только
одурел этот город шальной,
где луны апельсинная долька
закатилась в рукав жестяной
фонаря. Это кажется просто -
бросить всё и уехать к чертям.
Например, на Васильевский остров,
или что там положено нам.
Вьюжит пух тополиный. Сквозь город
продолжают двенадцать идти.
И бульвар белым венчиком вспорот,
и шагает босяк впереди.

Не спеши в петроградские ночи:
может быть и тебя захлестнёт
шевеление хрупких цепочек,
чёрных лестниц крутой поворот.
Проворонишь себя среди пуха,
вслед за венчиком бросишься в след -
на Васильевском - пусто и глухо:
белый снег, белый пух, белый свет...


* * *

День качнётся в белой колыбели,
поплывёт навстречу январю,
будут хороводиться метели
в городе, который я люблю.
Будет снег под фонарём кружиться,
будут так же, как всегда, лететь
вдоль Невы и вглядываться в лица
ангелы, тревожа свою медь.
Будет спать на колокольном вдохе,
умостившись под ладонь Петра,
площадь и молочные сполохи
будут множить опыт серебра.

Будет всё. Но лишь тебя не будет.
Здесь забыли даже шёпот наш.
Тает речка, тает город, люди,
Исаакий тает, как мираж.
И среди пространства мирового
шлёпает кораблик золотой
одинокий, брошенный, бедовый,
закрепленный якорем-страной,
где тебя навек мне не хватило.
Белый день высокий и простой
снежные вытягивает жилы
и дрожит, как листик слюдяной.


* * *

Канун зимы, охрипший лай ворон,
неслышно иней тает на ресницах...
Ах, лета бы! хоть малую крупицу!
Но календарный лист приговорён.

Гуляет снег, нагуливает жир
и благородство придаёт карнизам.
Шинели шьются, небо смотрит сизо
на обреченный сталинский ампир.

Акакии расходятся домой.
Присутствие подметено мышами.
В метро тепло. Какими барышами
расплатишься за временной постой?

Гремит метро рассерженным нутром.
Спешит вагон к последней остановке,
Там, наверху, торгуют подешёвке
вразнос и оптом спелым ноябрём

и снег идёт, и теплятся дома,
и тени сходят медленно с ума...


* * *

и не успеешь оглянуться,
как время тикает назад:
кружатся улицы и лица,
разбитый дремлет Летний сад...
а у фонтанного предела
застыло голуби сидят
и небо сыпет крошки мела,
а, может, манну наугад.
и проплывают мимо тени
с чуть слышным шорохом имён.
все те, кто взвешен и измерен
и те, кто мной не перечтён.

о, снегопад! метельной боли
уже доверившись вполне,
вдруг вспомню пушкинское поле
на чёрном зыбком плавуне.
шагает люд неспешно мимо.
ловлю снежинки на лету
ладонью тёплой, и незримый
мой ангел стынет на снегу.
а вместе с тем душа живая
за тенью поспешает в тень
и на ресницах снег не тает,
"и дольше века длится день..."


* * *

Когда бы этот город садом был,
я этот город, может, полюбил.
Но слишком много труб над околотком
дымят и режут чёрным по стене
моей и город корчится во сне,
и тыкается вздыбленной высоткой,
как фаллосом, в набухшую Луну.
Я этот город, право, не люблю.

Когда бы я мог время выбирать
(прости, А.К.), где жить и умирать,
я б выбрал, может быть, себе другое
тысячелетье и язык иной,
и чтобы бор сосновый за стеной
гудел, как шмель, в окошко слюдяное,
и волны бы толкались у скалы,
и ночи были б долги и белы...

Но, город мой, распахнутый, как пасть!
Не дай мне Бог в тебя душой упасть
и плыть в тебе потерянной песчинкой...
Мне странно знать, что время за окном
быть может житием и житиём,
истачиваться карандашной чинкой,
над городом кружиться вороньём...
Где мы живём, где мы с тобой живём...


* * *

Я не вспомню тебя ни сегодня, ни завтра, и даже
если вдруг обернусь, то уже не узнаю лица.
Я случайный прохожий, для глаз - отголосок витражный,
от крыльца до Кольца, от Кольца до барокко дворца.

Но глухая тоска вдруг заплещет в глазах китежанки:
сколько можно терять города и любимых на век!
От крыльца до Кольца, от Кольца до гранитной Фонтанки -
перекресток, маршрутка, вокзал, тополиный разбег.

Кто сумеет облечь в белый камень мой Чеховский мостик?
Может, съедемся жить в Бологое, без всяких границ?
Бесталанная жизнь, неудобный дежурный вопросник,
отражение двух человек меж холодных столиц.

Георгий Чернобровкин
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 1 comment